О богатом юноше
Гай Фокс
jp_dipole
Кстати, очень красивый отрывок в 19 главе Евангелия от Матфея.

И вот, некто, подойдя, сказал Ему: Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную? Он же сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди. Говорит Ему: какие? Иисус же сказал: не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя. Юноша говорит Ему: все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне? Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною. Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение. Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное; и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие. (Мф 19:16-24)
По всему видно, что юноша, обратившийся к Иисусу, был истовым евреем, целиком живущим в законе. Возможно он был фарисеем и давно уже стяжал в себе достойного воскресения и жизни вечно, а возможно, нет, и весть о жизни вечной впервые услышал на проповедях Христа. В обоих случаях обнаруживает себя конкретика, которой он добивается. Даже живя соблюдая закон настолько полно, насколько в его силах, он не останавливается, вопрошая прямо: "Что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?" -- хотя, казалось бы, чего более искать еврею, полностью живущему в законе? Однако в его жизни есть недостаток, который его религиозное чувство остро ощущает.

"Юноша говорит Ему: все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне?" (Мф 19:20)

На вопрос о том, чего ему недостает, Иисус, как и всегда, отвечает удивительно! Он заводит речь о том, что юноше еще следует оставить! И оставить, оказывается, надо все: и имение свое, и даже жизнь свою, ибо далее воспоследовав полностью по пути Христову человек должен перейти и через казнь. Однако после слов: "пойди, продай имение твое и раздай нищим" -- Иисус резко меняет область разговора: " и будешь иметь сокровище на небесах" -- наступает время говорить и думать о сокровищах духа. Что же это за сокровища, которых недостает человеку в земной жизни? Иисус говорит: "и приходи и следуй за Мною."

Воспоследовав же мыслью за Иисусом, мы однако обнаружим на его пути после распятия и воскресения -- вознесение -- возвращение к Отцу, обретение Себя одесную Отца. И именно этого сокровища -- Бога остро не хватает еврею даже если он полностью живет в законе и обладает большим имением.

Т.о. этот диалог показывает жажду которую испытывает Израиль, не менее, чем все страны и народы, и которую пришел утолить Христос -- жажду воссоединения с Отцом, без Которого любой закон пуст, и как путь к Которому моисеев закон и дан. Юноша исполнял закон и ходил перед Богом, но Бога не видел, испытывал Его недостаток, Бога нечто заслоняло, и это и открывается с ответом юноши: " все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне?" -- и тогда Иисус говорит юноше, что ему нужно сделать, чтобы не испытывать недостаток: оставить имение свое, которое закрывает от него Бога.
Метки:

Благодарение как исполнение свободы
Крест
jp_dipole
Не пишу в ЖЖ потому что сказать нечего. Могу цитировать. Вот сейчас, например, процитирую самую понятную для человека с аналитическим складом ума главу из книги о. Александра Шмемана о литургии. Цитирю V параграф 9 главы, посвященной молитве благодарения. И повторяю, пока это первый параграф, на котором от моего аналитического мышления был хоть какой-то прок в понимании книги.

И, наконец, будучи исполнением знания, благодарение есть исполнение и свободы, той подлинной свободы, о которой сказал Христос: "Познайте истину, и истина сделает вас свободными" (Ин.8,32). Эту свободу потерял человек в отпадении своем от Бога, в изгнании из рая. Как знание, которым, считая его всесильным, кичится он, не есть подлинное знание, так и та свобода, вопли о которой не сходят с его уст, не есть подлинная свобода, а некий таинственный, никакой "точной" наукой не объяснимый, отсвет ее, загадочная жажда ее в человеческом сердце. Можно удивляться тому, как легко сами христиане забывают об этом и легкомысленно, как нечто само собой разумеющееся, усваивают дешевую "освободительную" риторику, которой захлебывается современная цивилизация. Удивляться потому, что христиане должны были бы лучше других знать, что на деле, в "мире сем", порабощенном греху и смерти, никто никогда не смог определить сущность этой, ставшей идолом, свободы, описать то "царство свободы", борьба за достижение которого якобы определяет человеческую историю.

И это так потому, что и тут опять мы знаем о свободе, но мы не знаем свободу. Да и о ней-то мы знаем только относительно, только "по сравнению". Да, конечно, человек, живущий в православном государстве, свободнее живущего в государстве тоталитарном. Для заключенного в тюрьму свобода начинается за стеной его камеры. Для живущего на свободе она - в преодолении какой-нибудь ближайшей несвободы, и так до бесконечности... И, однако, сколько бы таких пластов "несвободы" мы ни снимали, снимая один, мы неизбежно находим под ним следующий, оказывающийся не менее, а еще более непроницаемым, и, казалось бы, должны были бы постичь иллюзорность сжигающей нас мечты. Этой иллюзорности может не знать рядовой человек, чье внимание сосредоточено всего лишь на очередной несвободе, ее не знает толпа, идущая на приступ очередной Бастилии, не знает тот Ортега-и-Гассетовский "массовый человек", которого "освободители" всех мастей и оттенков превратили, по слову одного русского поэта, в "ура из глотки патриота, долой из глотки бунтаря". Но это узнают и об этом всей своей страшной судьбой свидетельствуют те немногие, кто в своем прометеевском искании свободы, свободы не только от кого-то и от чего-то, а абсолютной "свободы в себе", разбились об ту глухую стену, к которой неизбежно приводит это искание в "мире сем", по его стихиям и логике... У Достоевского в "Бесах" кончает самоубийством Кириллов. А в "реальной жизни" - тонет в безумии Ницше, разрушает свою жизнь, услышав "жуткий смех идиота", Артюр Рембо; "Я гляжу в стену", - шепчет умирающий Валери, и черное, кафкианское пламя абсурда и отчаяния все явственнее прорывается сквозь трещины якобы на свободе и разуме построенного, свободу сулящего мира.

Но пора признать, что в этой трагедии свободы христиане несут на себе огромную долю ответственности, что не случайно корни этой трагедии уходят в тот мир и в ту культуру, которые еще совсем недавно называли себя христианскими. Ведь, с одной стороны, именно с христианством и только с ним вошло в мир неслыханное, невозможное благовестие свободы, призыв - "стоять в свободе, которую даровал нам Христос" (Гал. 5,1). Именно христианство, и только оно, навсегда отравило человеческое сознание этой неутолимой жаждой. А с другой стороны, кто же, как не сами христиане, подменили, можно даже сказать, предали это благовестие, сведя его - для мира, для внешних" - к гладкому, научному и "объективному" знанию о Боге, к тому знанию извне, которое не может определить Бога иначе, как в категориях власти, авторитета, необходимости и закона. Именно отсюда - страшный пафос богоборчества, что присущ всем идеологиям, сулящим человечеству свободу. Тут нет недоразумения, ибо если Бог есть то, что самоуверенно утверждает о Нем "знание о Боге", то человек - раб, и это - несмотря на все оговорки и разъяснения, предлагаемые в гладких апологетиках и теодицеях. И тогда, во имя свободы, нужно, чтобы Бога не было, нужно Его убить, и этим богоубийством и движется на последней глубине своей современное, само себя обожествившее человечество...

Таким образом, ни "мир сей", ни по его логике и категориям построенное "знание о Боге" не в силах определить сущность свободы в ее сути, не отрицательном только, а положительном и абсолютном содержании. И это так потому, что свобода не есть некая "сущность", нечто существующее и, следовательно, определимое "само по себе". Бог создал нас не для какой-то отвлеченной "свободы", а для Себя, для приобщения нас, "приведенных" из небытия, к той жизни, и жизни преизбыточествующей, которая только от Него, в Нем, Он. Только этой жизни жаждет и ищет человек, только ее и называет ему самому непонятным, ибо ничему из природы "мира сего" не соответствующим, и потому - всегда затверделым, словом свобода, только к ней стремится даже тогда, когда в слепоте и безумии борется с Богом.

Поэтому оставим "мертвым погребать мертвецов", оставим это безрадостное искание квадратуры круга, которым неизбежно становится всякая попытка поставить и разрешить "проблему свободы". Оставим и вслушаемся в то благодарение, о котором мы только что сказали, что в нем исполняется подлинное знание Бога, совершается встреча с Ним, а не с идеями о Нем. В благодарении, которым, как воздухом, живет Церковь. Вслушаемся, и, в меру нашего приятия этого благодарения, мы поймем, и не разумом только, а всем существом, что тут и только тут, только в этом знании - благодарении и происходит вхождение наше в единственно-подлинную, ибо Божью, - свободу. В свободу, как само дыхание, как царственное благородство, как силу и совершенство, полноту и красоту той жизни, вернее же - как саму жизнь с избытком, что подает жизни податель, Дух Святой, который "дышит где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким рожденным от Духа" (Ин. 3,8).

Рожденный от Бога, познавший Его - благодарит, благодарящий - свободен, и в том сила и чудо благодарения, как свободы и освобождения, что он уравнивает неуравнимых: человека и Бога, тварь и Творца, раба и Владыку. Не тем от дьявола внушенным человеку "равенством", скрытый двигатель которого в зависти, в ненависти ко всему, что свыше, что свято и высоко, в плебейском отвержении благодарения и поклонения, и потому - в стремлении все уравнять по низу. А уравнивает тем, что зависимость человека от Бога, объективно несомненную и онтологически абсолютную, знает как свободу. Знает изнутри тем знанием Бога, из той встречи с Богом, из которой само оно, благодарение, свободно рождается. И если зуд равенства - от незнания - есть зуд раба, то благодарение и поклонение - от знания и зрения, от встречи со Святым и Высоким, от вхождения в свободу сынов Божиих.

Эту свободу являет и дарует нам Церковь каждый раз, что восходим мы к самой вершине Божественной Литургии и слышим к нам и ко всему творению Божьему обращенный, все в себе обнимающий призыв: Благодарим Господа! и на него в полноте ведения отвечаем: Достойно и праведно!...


О. Александр Шмеман, «Евхаристия. Таинство Царства», глава 9, V параграф.

Вобще, эта книга меня шокировала: опыт литургического богословия как созерцания истины, в котором критический анализ не превносит ничего нового, а лишь тавтологически повторяет увиденное на свем языек, на формальном языек, который, впрочем сердцу не нужен — удивительный опыт.

Св. Августин о социализме и женщинах
Гай Фокс
jp_dipole
Мы, круг друзей, давно уже составляли планы свободной жизни вдали от толпы: беседуя о ненавистных тревогах и тяготах человеческой жизни, мы почти укрепились в нашем решении. Эту свободную жизнь мы собирались организовать таким образом: каждый отдавал свое имущество в общее пользование; мы решили составить из отдельных состояний единый сплав и уничтожить в неподдельной дружбе понятия «моего» и «твоего»; единое имущество, образовавшееся из всех наших средств, должно было целиком принадлежать каждому из нас и всем вместе. В это общество нас собиралось вступить человек десять, и среди нас были люди очень богатые, особенно один земляк мой, Романиан, тесно сблизившийся со мной от самой ранней юности; тяжкие превратности в делах заставили его тогда прибыть ко двору. Он особенно настаивал на этом обществе, и его уговоры имели большой вес, потому что его огромное состояние значительно превосходило средства остальных. Мы постановили, чтобы два человека, облеченные как бы магистратурой, в течение одного года заботились обо всем необходимом, оставляя прочих в покое). А потом стало нам приходить в голову, допустят ли это женушки, которыми одни из нас обзавелись, а я хотел обзавестись. После этого весь план наш, так хорошо разработанный, рассыпался прахом и был отброшен.
Св. Августин, «Исповедь», книга 6, глава 14, IV век н.э.
Метки:

Про зло. Против гностицизма и манихейства
Гай Фокс
jp_dipole
Сегодня, читая св. Августина, понял, в чем суть. Бог не сотворял зла, и не сотворял добра. Добро нетварно, ибо оно есть сам Бог, сама слава Божия, сам свет Господень. А зла не сотворял Бог, ибо зла и не существует. Зло не субстанциально. Нет такой субстанции -- зло. Нет такой сущности. Зло есть всего лишь все те бесчисленные пути, которыми можно бежать от добра, бежать от Христа. Зла не сотворял Бог, с грехопадением оно вошло в мир. С грехопадением Адама и с грехопадением Люцифера.

И дьявол не есть то абсолютное зло, противостоящее абсолютному добру Божьему. Нет этого плоского манихейского дуализма в действительном мире. Дуализм добра и зла глубже: добро -- сущий Бог, а зла субстанциально нет, зло -- это тупиковый путь свободы выбора. Бог -- неизменен, а падшим человеку и ангелам путь назад, к добру открыт. Великие силой своей любви святые возносили молитвы о спасении и демонов, искушавших их, чем не перестают вызывать мое восхищение...

И опять же, не смерть телесная -- зло, а зло -- убийство, греховный путь смерти.

«Гимн»
Пьеро
jp_dipole
Мои впечатления от «Гимна» Айн Рэнд (с livelib.ru).

Чудовищно интересная книга. С первых страниц она предстала передо мной загадкой: что это — христианское высмеивание тоталитаризма или тотальное высмеивание христианства? (К своему стыду на два дня я позабыл, что Айн Рэнд — это великая и ужасная Айн Рэнд.) «В законе сказано, что никто не должен оставаться один, никогда» — практически точная цитата одной из первых заповедей: «И сказал Бог: не хорошо быть человеку одному» (Быт 2:18).

«Гимн» — это иная история грехопадения. Новая. «Гимн» начинается с описания иного рая — рая, в котором торжествует коммунистическая идея равенства, братства и власти советов. Это извращенный христианский Рай, он дарован не Богом: «По милости наших братьев даны нам наши жизни.» Извращение это становится ярким с появлением цитат из фашистской культуры: «...поднимая правую руку, отвечал: "Воля братьев будет исполнена."» Тоталитаризм настолько полон, что для обозначения своих действий братья употребляют местоимение «мы», полностью идентифицируя себя с социумом.

Главный герой «Гимна» — новый Адам, повествующий о своем грехопадении: «Мы виноваты в великом преступлении предпочтения.» Грех, приведший Адама к падению тот же библейский грех эгоизма — вожделение к всезнанию, и новый Адам, уборщик этого рая (по назначению совета) запирается в запрещенном одиночестве ради запрещенных (потому что не санкционированных советом) научных исследований, тянется к плодам древа познания. Отличается «Гимн» одной изящной изюминкой: новый Адам стремится к всезнанию не из желания стать равным Богу, нет. Он стремится к всезнанию из совершенно благородных, благодатных целей: он стремится к изобретению электрического света ради блага братьев: «Мы сможем осветить тунель, весь город, все города мира.». Читай, из любви. Но удивительная аура этого апокалиптического мира передает это чувство благодарности с ужасающим привкусом принуждения к работе во благо братьев. Что это значит? Вот загадка...

В середине книги рисуется сцена казни за преступление произношения запретного слова, — единственное преступление, за которое полагается казнь. Я наивно торжествую: это христианская история об апокалиптической тирании, антигуманному принуждении к благу, о фашизме, в котором запрещена свободная благодатная любовь...

До 99 страницы я был увлечен этой загадкой и был готов уже поставить плюс в оценке книги, но, увы, я открыл 99 страницу и обнаружил...



На 99 странице я обнаружил что «Гимн» Айн Рэнд — это гимн слепому самодовольному неблагодарному эгоизму.

Начиная с 99 страницы и до конца это сплошной гимн самодовольного уродства, в котором даже героиня появляется только для того, чтобы падший герой мог назвать ее именем, которое он сам выбрал (точно, как Адам, давший имя Ева жене своей только после изгнания из Рая), и чтобы упомянуть, что она носит его ребенка. Себя же он в лучших традициях французских королей, цезарей и фараонов объявляет богом: «И вот я вижу лицо бога, <...> Этот бог — "Я".» — И дает себе имя Прометей.

И падший Адам окунулся в море тщеславия, уйдя из города братьев, он вдруг осознает свое «я», хотя еще не знает каким словом его выразить. Открытие, которое он сделал, больше не восхищает его возможностью употребления во благо братьев. Изгнанный из рая, «проклятый», новый Адам восхищается своим изобретением уже как частью себя, восхищается собой в изобретении электричества.

Все далее — это непрерывное восхваление собственного эго, слепое, не замечающее в себе таких фраз как: «Не знаю, есть ли земля, на которой я стою <...> Не знаю и не думаю об этом.» «Я не отдам своих богатств, не разделю их ни с кем.» «Сам живу только для себя.» Эгоизм — это яркое, кислотное противоречие между собой и окружающим миром: «Я ни чем не обязан своим братьям, и у них нет долга передо мной.» — и в этом же абзаце: «Чтобы заслужить мою любовь, братья должны...» Падший человек теряет смысл свободной благодарности.

Увы, роман развалился после 99 страницы. Айн Рэнд прокладывает путь спасения личности от смерти в фашизме. Как только может, она уводит героя от потери своего «я» в безликом «мы», но невольно заводит героя на территорию христианства. Он успевает решиться на самопожертвование: «Пусть совет осудит наше тело. Для нас это не важно. Но свет!..» И он успевает потерять свое «я» в «мы» влюбленных. В этих недолгих мгновениях «мы» впервые звучит истинно: «Мы разделяем это проклятье [с вами],» «Мы любим [вас],» «Душа наша разрывалась в поисках слова...»

О ужас, о уродливый ужас! то слово, которое искали влюбленные, то слово, из-за которого, единственного, сжигали, — было слово «я». Какая узость, какой ущерб! Любовь поругана, она забыта сразу после 99 страницы.

Айн Рэнд со вкусом выбрала ингредиенты для постмодернистской смеси: библейское грехопадение, миф о Прометее, повесть о Данко. Как прекрасен эпизод, когда изгнанный из города герой, упавший без сил в листву, сжимает в руке лампочку — как свое сердце! Но одновременно с этим как бездарно сведены факты, язык, история. Как убого смотрится сцена признания, в которой после главных слов идет доказательство не делом, а словом, доказательство эгоистическое, самодовольное, сводящееся к формуле: я люблю тебя, потому что ты лучший.

Я люблю немногих людей, но во всех я могу назвать вещи, судя по которым, они, скорее, худшие люди, чем лучшие. И каждый из них может сложить свои слова в такое зеркало, в котором я увижу себя как худшего человека на земле.

Я презираю эгоизм: он не способен к свободной, благодарной любви. Я презираю равенство: равные не способны ничего подарить друг другу; даже не нуждаются друг в друге. Айн Рэнд провела своего героя от уродливого безличия в тоталитаризме до уродливого эгоизма в либерализме. Она провела его через свободные любовь и самопожертвование, и даже не заметила этого. Новый Адам вновь слепо прошел мимо покаяния, мимо свободы, мимо Бога, и кинулся в бездну своего эгоизма.

Я благодарен этой книге за то, что она показала мне путь грехопадения, природу человека и суть эгоизма с иной, извращенной и потому яркой стороны. Но этого не хватает, чтобы поставить ей неотрицательную оценку.

Против буддизма
Крест
jp_dipole
Несколько слов, наконец, необходимо сказать о трансформирующей медитации. Многие сегодня ощущают огромную потребность в мире и тишине. Нередко они обращаются к индийским методам концентрации и, в особенности, к буддизму. Они достигают иногда определенного покоя и умиротворения. На этом пути, однако, велика опасность гностической гордыни и гипертрофии собственного «я». Речь идет о попытке найти выход из переживания всеобъемлющей усталости, свойственной современному Западу, в буддийском отрицании желаний.

Нашим ответом на этот вызов должно быть обращение к необъятным сокровищам христианской мистики. Особенно хотелось бы выделить православный исихазм, антологией которого является добротолюбие, сборник текстов древних авторов, некоторые из которых принадлежали неразделенной Церкви, посвященный стяжанию безмолвия, непрестанной молитвы и достижению благодатного единения с Богом. Отдельные аспекты аскетической практики исихазм напоминают прием, известные на Востоке и направленные на очищение сознания от помыслов, соединения ума с сердцем, использование ритмов дыхания и кровоснабжения. Однако восточная аскеза предполагает погружение в сияющие глубины человеческого «я» и растворение в нирване, о которой можно говорить лишь в отрицательных терминах. В отличии от этого, исихазм обнаруживает, что внутренний свет имеет своим источником Личность, бесконечно близкую и, в то же время, бесконечно превосходящую человека. Таким образом, речь идет не о медитации, а об общении, в котором Другой обретает свою истинную значимость, общении с Богом и ближним.
Оливье Клеман, «Рим. Взгляд со стороны. Православное восприятие идеи первенства римского епископа», 1997.

О, мистика! Как я сразу этого не увидел! Как исихазм отвечает на вопрос Будды!

Ведь как зорко увидел Сиддхартха Гаутама корень вопроса! Во-первых, дуккха: «Мир не такой, каким ему следует быть» — страдание не должно быть; невозможно спорить с Гаутамой, он прав. И во-вторых Гаутама прав: страдания вызваны желаниями; «суета сует, все — суета и томление духа». И в-третьих Гаутама прав: освобождение от желаний принесет освобождение от страданий; об освобождении от страстей и греховных помыслов говорит Гаутама. Но вывод он делает неверный и погибает.

Вместо того, чтобы «очистить себя от всякой скверны», проснувшийся Будда решает очистить себя от себя самого: «нет человека — нет проблемы». Отчего? Как можно из-за страданий (страданий ближних, согласно легенде: старика, больного и мертвеца встречает Гаутама прежде, чем осознать причину страданий) так разувериться в собственной жизни и в жизни близких? Ведь освобождение от круга жизни и для тела, и для духа есть абсолютная смерть; почти предсказав всю христианскую аскетику, Будда создает клуб анонимных самоубийц.

Будда не видит истины — истинного Бога, Духа живого, жизнь дающего, и не осознает пути очищения. Будда выбирает путь полного бесчувственного растворения в небытии как путь избавления от страданий вместо пути соединения с Богом, очищающим от страстей, пути радости богообщения не столько избавляющей от страданий, сколько уничтожающей страдания. Смерть бесчувственную и одинокую Будда выбирает вместо радостной жизни в общении. Как это непонятно христианину (как и еврею) на второй странице Библии каждый раз читающему: «Не хорошо человеку быть одному».

С какой полнотой жизни все техники, разработанные буддизмом, позже преображаются в христианстве: аскетика — но уже не как условия отшельничества, но как путь диалога с Богом; молитва — но уже не как медитация, избавляющая от желаний при условии испарения своего «я», но как диалог с Богом, излечивающий, радующий; созерцание — но уже не как наблюдение пустоты, но как лицезрение исполнения воли Божьей. Плоды умного делания исихаста — не умиротворение бездельем, а умиротворение радостью. Как много потерял Восток.
Метки:

О монетах и релятивизме
Гай Фокс
jp_dipole
Если ложь правдива с одной стороны, если правда лжива с другой стороны, то истина истинна с обеих сторон.
Метки:

Воденников
Пьеро
jp_dipole
Я уже поставил Воденникова vodennikov третьим после Пушкина и Бродского. А вы?

Метки:

О «Страстях Христовых» Мэла Гибсона
Крест
jp_dipole
(Рецензия, родившаяся в переписке)

Как и все фильмы Гибсона, -- на две головы выше Голливуда, хотя собственно его евангелием я проникнуться не смог. Я давно смотрел "Страсти Христовы" и тогда я в него не вчитался, не всмотрелся. Он остался для меня огромным храмом, вокруг которого обошел кругом, пощупал пальцами древнюю кладку, но внутрь не зашел. Величественное, монументальное такое сооружение.

В целом, мне кажется, у Гибсона католическая религиозность. В фильме он слишком большой акцент делает на искупительности жертвы Христа, на мучительности жертвы Христа и на собственно жертвенничестве жизни Христа. Этот католический юридизм, буквальность и равномерность прочтения евангелия моих православных религиозных чувств не задели. Фильм далек от православной сути, в целом, он просто передает трепетный ужас перед муками Христа.

Человек, видящий в муках основную суть евангелия, граничит с безумием. Собственно, христиане первого века пересказывали в проповедях пасхальные события только с одной целью -- с целью доказать, что Христос был и человеком. Без четкого осознания того, что Христос был как Богом, так и человеком (а не только Богом или только человеком) вся христианская доктрина спасения превращается в одну большую фальшивку, в профанацию. И памятование крестных страданий -- это важное условие открытия истинно чудесного воскресения и вознесения Христова. Крестные страдания и Христова смерть -- это не ужасная суть спасения, это величие любви перед ненавистью, это торжество жизни над смертью; Христос, воскресший, "смертью смерть поправший", вот истинное торжество жизни, пути и спасения.

Но Гибсон выбирает очень узкую тему -- он описывает только крестные муки Христа и тем самым рискует ввергнуть зрителя в необъяснимый ужас. "О чем фильм?!" думает шокированный зритель, практически всегда слабо знакомый с сутью православия. Вся цена пересказываемых событий в фильме -- в воскресении, которому Гибсон уделил около тридцати секунд перед титрами. Это истинная кульминация, но, к сожалению, для подавляющего большинства умов кульминация фильма видится в смерти Христа на кресте. И это ужасно, ибо это восхишение смертью, а не жизнью, это извращение. И Гибсон рискует произвести это извращение в умах зрителей.

Это одна из католических ошибок -- буквально понимать фразеологизм о жертве Христовой. Если смерть Христа -- это жертва, то кто и кому ее возносит? Христос-Бог Сын -- Богу Отцу? Но это одна и та же личность -- это Единый Бог. Христос-человек -- Богу Отцу? Но какой отец может желать, чтобы его сын принес себя (сына) в жертву ему (отцу)? Люди -- Богу Отцу? Но как Бог примет от этих падших людишек в жертву Своего Сына, суть — Самого Себя? Даже Аврамову жертву Бог не принял.

"И после этого эти сумасшедшие называют своего бога истинной любовью?" -- справедливо возразит любой.

С этим в религиозных взглядах Гибсона я не согласен, с этим я хочу спорить.

Не страдания Христа искупляют человеческие грехи. Но сам факт зачатия, рождения, жизни, смерти и воскресения Христовых -- вот что дает человеку надежду на спасение от смерти во грехе. Ибо Иисус Христос -- единственный спасшийся. И, переступивший через смерть, Он может привести и других человеков к жизни. Вознесшийся, Он может привести и других человеков к Богу. Спасшийся, Он стал Спасителем: "Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется"

А муки Его -- это вероломство людское, не заслуживающее восхищения.

Про антисемитизм
Орел
jp_dipole
У ненависти к евреям есть две причины:
1) зависть к мудрому отцу,
2) зависть к старшему брату.

Таким образом, самый легкий путь угадать в человеке закомплексованного слабака -- его антисемитизм. Ну, а что? Никто и не говорил, что мы живем во взрослом обществе.
Метки:

?

Log in

No account? Create an account